Леонид Сущеня — академик многих академий, президент нашей академии, доктор, профессор. В 1996-м был признан человеком года в Кембридже (Англия).

— Признание престижно для любого ученого, неважно, в какой стране он zивет. И все же, что для вас решение Кембриджа?

— То, что я стал человеком года в номинации Международного биографического центра в Кембридже, для меня было неожиданным. Вероятно, как и для всех, кто удостаивается такой чести.

— Никакой ученый не может, наверное, сегодня продвигаться вперед, замыкаясь в сугубо национальных рамках.

Нет просто белорусской науки. Есть белорусские ученые. Другой вопрос: использование научного потенциала в своих государствах. Богатые державы имеют больше возможностей для создания научных школ, центров. Поэтому малые, такие как Беларусь, страны тянутся к этим центрам, чтобы почувствовать, что значат там. Сейчас мы катастрофически начинаем отставать от мирового уровня. В последнее время финансирование белорусской науки уменьшалось в два раза ежегодно. Наукоемкость национального продукта упала втрое. Не стало нужного спроса на научные разработки, на новые технологии, образцы техники в народном хозяйстве. Производство тоже в кризисе.

— Наука разрушается?

— Молодежь уходит. Уезжает на Запад. Хоть на короткие стажировки. Чтобы немножко там подпитаться в научном плане и в материальном тоже. Это малоуправляемый процесс. Сегодня мы не имеем рычагов, которые позволяли бы, допустим, президиуму академии или директорам институтов противодействовать этим негативным тенденциям.

— Государственное и ведомственное управление наукой стало менее эффективным?..

— Раньше определяли по приоритетам: кому сколько... Теперь дошло, что даже программы, направленные на подъем народного хозяйства, в течение прошлого года не были профинансированы... Мировое научное сообщество обеспокоено разрушением науки на бывшем постсоветском пространстве. Появляется своего рода “черная дыра” в мировой инфраструктуре науки. Потому и многие международные фонды пытаются помогать нам сейчас.

— Что вы можете сказать о роли личности президента академии?

— О роли личности президента? О!.. Были времена, когда АН СССР возглавлял Николай Иванович Вавилов, что, конечно, поднимало ее авторитет. Были другие. Редко биологи попадались. Чаще физики, специалисты, стоящие ближе к технике, математике.

— Но вы зоолог в узком смысле. А в широком — эколог. Это системное представление о мире, о науке объединил еще раз Чернобыль. Взорвав мир...

— Чернобыль дал скорее новое мироощущение, новое миропонимание, переосмысление многих проблем.

Возникло совершенно иное состояние души. Будто разразилась война. Все меняется. Все акценты меняются. Авария — результат системы. Сравнима она сегодня с кризисом нашей экономики. Кто мог подумать, что почти всем институтам АН Беларуси придется так или иначе включиться в эту работу.

— Использован ли Беларусью ее, если можно так выразиться, “чернобыльский потенциал”? Может, и абсурдное, но национальное достояние уже...

— Безусловное национальное достояние. В смысле беды, что обрушилась на народ, и в смысле опыта выхода из нее. Уникальный опыт. Для всего человечества. Последствия катастрофы глобальны. Кроме нас, кроме Украины, кроме России, которых тоже непосредственно коснулась эта авария, естественно, в исследованиях участвовали многие страны. Вначале была полная растерянность и невозможность какого бы то ни было прогноза. Тогда, кстати, президент нашей академии Николай Александрович Борисевич занял достойную позицию — и как президент, и как личность, и как физик. Но эта позиция тоже ведь не была поддержана...

— Это все уже история, говорящая о том, что не только грамотность и честь тут были, но и политика ЦК в то время.

— Катастрофу замалчивания преодолели благодаря тому, что весь мир хорошо технически вооружен и отреагировал на Чернобыль мгновенно.

— Борисевича не послушали. Платонов уехал. А вы — остались... Но я хотела бы обострить вопрос: почему же сегодня в детском хирургическом центре, который рядом с академией, чернобыльских деток с пороками сердца оперировали американские хирурги? Они все сделали: привезли оборудование, медикаменты...

— Это проблемы наследственности и развития детской хирургии, и я не валил бы все на Чернобыль. К тому же внимательнее ведь стали диагностировать... Нормальная жизнь кончилась почти одиннадцать лет назад. Не так просто, оказывается, привыкнуть к беде и даже к тому, что тебе это все безразлично. Люди по-прежнему пьют молоко, едят грибы и ягоды и все остальные продукты с подворий, которые не соответствуют даже аварийным нормам... Я не раз задавал себе вопрос, но ответа получить не мог: где сейчас те тысячи и тысячи солдат, которые в самые первые дни и месяцы прошли через зону, через Чернобыль? Те, к примеру, кто пилил и захоранивал “рыжий лес”? Сожженный радиоактивностью лес... Это же молодое поколение. Вот бы кто-нибудь проследил за состоянием здоровья, за судьбами их и их детей... Мне, президенту академии, во всяком случае ничего об этом неизвестно.

С этой же проблемой я встретился здесь, под Минском. В Острошицах живет семья переселенцев из Могилевской области, с которой я случайно столкнулся. Смотрю — такой каменный, хороший дом. А мне говорят, что это колхоз построил для чернобыльцев. Пришел к ним, познакомились, дети — мал мала меньше. Я посмотрел на детей и, не будучи медиком, заметил, что у них не все в порядке... “А вас кто-нибудь наблюдает?” — “Нет, нас никто не наблюдает”. Два года после аварии они прожили в Кормянском районе. Пришлось говорить о них в институте радиационной медицины, чтоб взяли под наблюдение. Четверо детей родились в Кормянском районе, а один ребенок уже здесь... Не с первого раза я добился для них прав. И что меня тогда ошеломило, потом я даже на заседании правительства республики об этом говорил с горечью, мне сказали: “А это ”подснежники" — “потерялись” после переселения, не попали в статистику по мониторингу за состоянием здоровья. А потом они возникают где-то со своими проблемами случайно".

— Знаю, сейчас в академии наметился обратный процесс: интерес к знаниям, к науке, возвращение в аспирантуру после многогодового бегства...

— Слишком велик перепад. От идеи нового типа реактора — к установкам по переработке спирта в колхозах. Наши ученые и то, и другое умеют делать хорошо! Идти в науку стало непрестижно. У меня доктор наук в прошлом году получал девятьсот тысяч “зайчиков” грязными. Сейчас зарплата номинально повышена, да платить нечем.

— Истинный ученый пройдет через все.

— Я учился после войны. И было труднее, чем сейчас. Мы тоже думали о хлебе насущном. Но нам достаточно было пойти в овощной магазин, купить на нашу комнату в общаге ведро винегрета и еще свежемороженой селедки по сорок копеек, которую мы сами солили, — этого было достаточно. Хлеба кусок — и баста. Другая атмосфера... Я на первом курсе самый молодой, а третьекурсники почти все фронтовики. У них особое было отношение к учебе и к знаниям. Люди эти попусту время не тратили. Они ох как работали! И мы были захвачены порывом фронтовиков, стремлением их к знаниям. Сами тоже изголодались по книжкам. После оккупации и войны...

Нас было двенадцать человек в одной комнате — с разных факультетов, и мы умудрялись заниматься и друг другу не мешать.

Но даже по теории вероятности нельзя допустить, что не будет науки. Будут идти в науку все равно. Я уверен. Будут энтузиасты, будут таланты. Поле готовится для новых посевов.

Беседовала

Ольга Егорова.