Условия перепечатки информации из электронного варианта газеты «Вечерний Минск»

---

Старый милый Минск! Я помню тебя с тех пор, когда ты еще назывался Менском.

Моя малая родина — Сторожевка. Хочу рассказать, каким был наш город в 20—30-е годы уходящего века.

Сейчас я вижу только незначительные признаки бывшей Сторожевской улицы. Почему-то и название ее изменили. Теперь это улица Киселева. А зря! Ведь Сторожевка — название историческое. От слова "сторожить". Сторожить-то было что. На северной окраине города еще в XVII веке возвели церковь св. Марии Магдалины. К этому месту сходились северо-западные дороги. И всегда можно было ожидать вражеских набегов. Поэтому церковную территорию обнесли высокой каменной оградой. Вход за ограду, где постепенно образовалось и кладбище, был через ворота, охраняемые сторожами. Улица же, начинавшаяся прямо от ворот, получила название Сторожевской. И весь район стал называться Сторожевкой.

Я противница денежных затрат на переименование улиц. Но в данном случае улице, веками называвшейся Сторожевской, надо вернуть ее историческое имя. Это "требуют" и сохранившиеся ворота Сторожевской церкви — памятник архитектуры XVII века.

От улицы 20-х годов остался маленький неухоженный скверик — бывший Степановский сад, пивзавод "Беларусь" (бывший завод фабриканта Леккерта), здание рядом с домом, в котором сейчас магазин "Яхонт", и деревянные дома от улицы Кропоткина до улицы Куйбышева (бывшая Широкая). Остальная часть улицы сгорела в первые дни войны в 1941 году. А деревянные постройки снесены и заменены современными.

В двадцатых и начале тридцатых годов в деревянных домах жили дворяне, мещане, ремесленники, торговцы, рабочие и прочий люд. Ремеслами занимались преимущественно евреи. В Минске тогда они составляли большинство населения — город находился в царской черте оседлости евреев. Мои родители снимали домик у Янкеля (у него их было несколько, плюс конюшня с ломовыми лошадьми). Воду брали у Фиселя, имевшего во дворе водокачку. Хлеб покупали у Залмана, владевшего пекарней. У Лейбы была лошадь, а также зимняя и летняя бричка — он работал извозчиком. Но был на Сторожевской улице и общественный транспорт — конка, которая сообщала до 1926 года Соборную площадь (ныне пл. Свободы) со Сторожевским кладбищем. С 1929 года уже ходил трамвай — по тому же маршруту, что и конка. В 1930 году трамвай стал ходить к вокзалу.

А дворянин Игнат Мехедко, потомственный каменотес, живший возле кладбища, делал памятники. У Мотки был заезжий двор. Перед базарными днями к нему съезжались крестьяне из деревень, располагавшихся вдоль Старовиленского, Долгиновского и Сморгонского трактов. С вечера они распрягали коней, поили, кормили их и ставили в конюшни. А сами пили чай, играли в карты, ночевали, чтобы пораньше, с рассветом, съехать на Троицкий базар. Там надо занять лучшие места, чтобы подороже продать товар. Поэтому в базарные дни с трех часов ночи вся Сторожевка гремела колесами груженых крестьянских повозок. И караван этот шел и шел бесконечным потоком почти до полудня.

Немного позже на Троицкую гору, на базар, спешили минчане за покупками: мукой, крупой, картошкой, зеленью, дровами и соломой... За льняными тканями — "кужэльнымi" и "зрэбнымi". А сахар, соль, селедку, спички, разную галантерею, керосин и мыло покупали в магазинах: "У Гринберга" напротив кладбища и "У Канторовича" напротив пивзавода.

На Старовиленской улице, у Степановского сада, поляк Пэйша держал ларек с конфетами. Я выпрашивала у мамы один грош (полкопейки) и покупала конфетку "Малютка" с девочкой на фантике или "Нэпман" — с брюхатым толстячком в цилиндре и с тросточкой.

В нашем дворе бегало много детей, т.к. Янкель брал квартирантов; своих у него было четверо, и у нас четверо. Вообще в то время в каждой семье было столько. Мы, дети, с самого утра играли в разные игры: квача, прятки, лапту, пикера, городки, "чижика", сапожника, "тише едешь — дальше будешь" и другие. Висели качели на веревках. Мимо нашего двора проходили все похоронные процессии. Катафалки тащили лошади, одетые в черные попоны с отверстиями для глаз, обшитые красной тканью. С оркестром или со священником (тогда впереди несли крест). Некоторых покойников несли на плечах, а детей — на полотенцах. Многих отпевали в церкви.

Мы успевали везде. Много времени проводили на кладбище — сбивали с деревьев каштаны. А сторож Крикун, как мы его называли, гонял нас. Через кладбище мы ходили на речку купаться. Останавливались у самых красивых, с фотографиями памятников. Читали надписи. А весной собирали незабудки на низком берегу пруда, что был в северном углу кладбища. Про этот пруд ходила легенда, будто в нем перед нашествием наполеоновских войск священники из храма Св. Марии Магдалины спрятали дорогую церковную утварь, чтобы не досталась французам. Поэтому наши мальчишки, ловя карасей кошелками, надеялись поднять со дна клад. А сейчас не только клад не найдешь, но не найдешь и сам пруд — все перекопано, разрушено, выровнено.

На восточном, высоком и обрывистом, берегу пруда в 1906 году был тайно похоронен Иван Пулихов — наказанный смертью через повешение за покушение на губернатора Курлова.

О месте захоронения знал только кладбищенский сторож — Крикун. Иван Пулихов жил на Сторожевской улице неподалеку от Широкой.