Условия перепечатки информации из электронного варианта газеты «Вечерний Минск»

---

Выносить сор из чужой избы — дело неблагодарное, а по нынешним временам еще и судебное. Тем не менее пройти мимо беды Людмилы Поплавской (по мужу — Савицкой) не могу. Узнав, что в годы войны она была в блокадном Ленинграде, я попросил ее записать воспоминания об этом времени. После прочитанного многие наши проблемы показались надуманными и смешными. Поэтому прежде чем перейти к ситуации, приведшей Людмилу Васильевну в редакцию, считаю своим долгом выборочно ознакомить читателя с ее записями, ибо в них не только судьба человека, но и наша с вами история.

22 июня 1941 года

Так повторяется каждый раз. Днем спим, ночью — в лес.

5 июля

Отец привез меня в Ленинград. Все небо закрыто аэростатами, но они недолго защищают город от фашистских самолетов.

Старший брат Николай, ему 29 лет, уходит в ополчение, защищать Ленинград. Дома остаются его жена и двое детей: Светлана 5 лет и Лидия — 3 года. На продукты ввели карточки. Участились бомбежки. Фашисты разрушают родной город. Так закончилось мое беззаботное детство.

8 сентября

Отец звонит по телефону домой, просит, чтобы мы с мамой подошли к нему. Он занял очередь за картошкой. Идем. Стоим в очереди. В это время взвывает сирена: воздушная тревога. В небе, над головой, начинается воздушный бой, загораются и падают самолеты. Родители крепко прижимают меня к себе, мне вместе с ними не так страшно, как было в лесу. В бомбоубежище еще никто не спускался. Мы забежали в ближайшую подворотню. Многие люди плачут. Потом узнали, что разбомбили Бадаевские склады с продуктами.

Началась блокада Ленинграда, теперь — день памяти ее жертв.

29 сентября

Ранее я вместе со всеми ходила на чердак, где засыпала зажигательные бомбы песком, заливала водой. Но становилось все опаснее, и детей перестали брать. К вечеру тихо, не бомбят. Я гуляю во дворе. Входит военный, спрашивает: где квартира N 15 и живут ли там Поплавские?. Отвечаю, что я из этой квартиры, и повела военного домой. Он принес тяжелую, горестную весть: офицер Красной Армии Николай Васильевич Поплавский пал смертью храбрых 27 сентября. Заплакали в голос мама, его жена Соня и мы, дети. Почернели в лице отец и брат Илларион. Так пришло первое горе в нашу семью.

1 января 1942 года

Новый год. Нет ни привычной елки, ни праздника. Все очень голодные, всем хочется есть, а нечего. Продуктов уже никаких не было. Хлеба давали на карточки все меньше. Отец распорядился все съестное делить строго поровну, мне, ребенку, как и ему — мужчине. Старшие пробуют молоть на мясорубке березовую подкорку. Немного намололи, но сломалась мясорубка. Мать напекла каких-то лепешек, у всех затем болели животы.

Отец после Нового года сразу слег и не мог больше двигаться, ему было почти 59 лет.

Достали столярного клея. Сварили кисель, сине-фиолетовый, очень вонючий. Пробовали есть, не смогли. И хорошо. Кто много съел (а варили многие ленинградцы), тот умер от заворота кишок.

15 января

Ясный, солнечный, морозный (до минус 40 градусов) день. В нашей комнате холодно, замерзает в чайнике вода, страшно хочется есть. И я, ребенок, решаю: если останусь жива, всегда буду вспоминать этот день, буду есть много-много. Буду готовить вкусную еду для всей семьи, как мама до войны.

Отец лежа уверяет, что мы с мамой обязательно переживем голод, войну, встретим Победу, и просит, когда наступит мирное время, чтобы мы всегда вспоминали его и всех, кого так жутко мучают голод, холод, от которых уже нет сил спускаться в бомбоубежище. При ночных тревогах мы уже не поднимаемся из постелей: нет сил.

До войны я окончила 1-й класс, читала еще плохо, а тут на глаза попалась мамина любимая поварская книга Елены Молоховец. Я быстро научилась читать и книгу из рук не выпускала. Однажды утром я ее не обнаружила. Стала искать. И силы нашлись — поднялась, оделась. Потом, в эвакуации, мама сказала: свою любимую кулинарную книгу она сожгла, чтобы было теплее. И чтобы я не сошла с ума...

27 января

Мамин день рождения, ей — 48 лет. Она все время кашляет. Мы с ней еле двигаемся на опухших ногах (от голода у нас водянка и цинга). В булочную за хлебом стали ходить вдвоем. Три пайки хлеба по 125 г мама прятала в сундучок, а ключ от него клала от себя подальше. Утром, днем и вечером 125 г хлеба из мякины и еще Бог ведает из чего она делила строго на три части. Утром и вечером — по стакану кипятка, а днем из одной чайной ложки пшена и воды варилось 3 тарелки супа.

Зимой я стала ходить за водой. Короткий, маленький теперь Вознесенский переулок в форме буквы "Г" тогда весь был завален трупами: мужчинами, женщинами, детьми — одетыми, раздетыми, зашитыми в мешки. По трупам и по сугробам я пробиралась в угол переулка, там, в подвале дома, из крана текла вода. Набирала треть маленького чайника и несла отцу с матерью. И так три раза в день.

В нашей коммунальной квартире первой умерла девочка — Юля Чистякова. К тому времени я уже хорошо владела иглой, вязальным крючком. Мать Юли попросила меня зашить дочь в простыню, так как гробов не было. Я аккуратно зашила, и мою подружку увезли на санках.

Февраль 1942 года

Знакомая девочка дала мне две картофелины величиной с грецкий орех. Я их с радостью принесла домой. Отец с матерью подробно расспросили, где я их взяла. Удостоверившись, что говорю правду, они стали думать, как разделить на 3 части. Острым ножом мать срезала кожуру толщиной с папиросную бумагу (решили, что мы — люди и назло фашистам с кожурой есть не будем!). Затем картофелины порезали в жидкую пшенную баланду. У нас был маленький праздник. Родители вспоминали родную Белоруссию, сколько там картошки, какая она рассыпчатая и вкусная. А вообще о еде старались не говорить, щадили друг друга, голодным мучительно вспоминать еду.

Как бы тяжело ни было, но мы каждый день мыли водой руки и лицо, считали: фашисты тогда нас не победят. В буржуйке сгорали любимые книги отца, матери, братьев и мои, детские. Становилось чуть теплее, и даже сосед, еле передвигаясь, приходил погреться.

10 апреля

Соня, жена старшего брата, перед войной болела плевритом. От голода болезнь обострилась, у нее высокая температура, кашляет. Под утро затихает, потом зовет маму. Мать поднялась, согрела воды и пробует ее поить. Соня закричала, что умирает, у нее стынут ноги, и попросила мать позаботиться о ее двух дочерях (Лиде шел 4-й год, Светлане — 6-й). Мама успокаивает ее. Соня выдохнула воздух и умерла, ей было 28 лет.

Трупы лежат во дворе, на улицах. Люди падают и умирают. Видела труп женщины с обрезанными мышцами рук. От голода некоторые теряют рассудок. Мы держимся из последних сил.

Ночью с мамой услышали, как отец сполз с кровати к сундучку, где лежали закрытые на ключ 125 г хлеба. Мать закричала: "Вася, что ты делаешь, ведь там хлеб на всех троих!" Отец опомнился, зарыдал и стал просить у нас прощения, целовал руки. Мы все заплакали, а затем измученные уснули. Наутро встали в приподнятом настроении. Мы победили самих себя, голод, ночью не съели хлеб, утром у нас был хоть и скудный, но завтрак.

Конец апреля

Пригрело солнышко. Ночами стали вывозить трупы ленинградцев и хоронить в братских могилах. Оставшиеся в живых старики, женщины и дети расчищали во дворах сугробы, покрытые нечистотами. Ведь канализация зимой не работала, а у людей случались голодные поносы.

Я стала ходить за племянницей в ясли, которые действовали в ЛИИЖТЕ (Ленинградский институт инженеров железнодорожного транспорта). Няни, видя мое жуткое состояние, изредка давали четверть стакана компота и малюсенький кусочек хлеба.

Однажды мы с Лидой по пути домой остановились перед витриной игрушечного магазина (кусочек стекла в ней был, остальное — фанера). Сюда мы часто заходили до войны. Вдруг рядом разорвался один снаряд, второй, третий... Мы юркнули в подворотню. Туда же забежали еще люди. Дежурные гражданской обороны затем перевели всех в какой-то подъезд. Кругом все грохотало, рушилось, слышался звон разбитого стекла, пахло гарью и известковой пылью. Мы с Лидой сели на ступеньки лестницы, прижались друг к дружке. Было очень страшно, и мы заплакали. Рядом присел военный, стал успокаивать, Лиду взял на руки. Мы затихли. Женщина-дежурная сказала, что снаряды рвутся по каналу Грибоедова и Вознесенскому переулку, угловой дом разбит. Но ведь угловой — это наш дом! Там же мама, отец! Слезы потекли у нас рекой. После обстрела военный подхватил Лиду на руки, взял меня и повел к дому. Кругом — кровь, битый кирпич, стекло, обломки мебели, обрывки одежды, книг... Раненых уже увезли, а убитых грузят на машину. Слава Богу, наш дом почти цел, только повылетали остатки стекол, из некоторых окон выбило рамы. Мама стоит на углу. При виде нас у нее потекли слезы, а она — очень сильная женщина.

Фашисты тогда разрушили дом напротив нашего, с барельефами русских писателей-классиков. Сегодня экскурсовод маршрута "Петербург — северная Венеция" останавливает автобус около этого дома и говорит, что в войну он был разрушен, а теперь — отреставрирован.

27 мая

Отец говорит, что наверно умрет, просит нас с мамой подойти к нему попрощаться. Я упираюсь. Он очень страшный: живой скелет, обтянутый кожей, каждая косточка выделяется, и только на лице горят голодные глаза. Мать подводит меня, я целую отцу лицо, а он мне — руки. Мы плачем. Матери отец сказал, что всю жизнь ее любил и что она была замечательной женой, матерью, хозяйкой.

(Поженились родители в 1911 году, когда маме едва исполнилось 17 лет. Она работала учительницей церковноприходской школы. Отцу было почти 28 лет. Они очень дружно жили, вспоминали часто село Радость Каменецкого района Брестской области, где венчались в местной церкви и где служил священником отец мамы).

К вечеру отец потерял сознание и умер. Мы зашили его в белую чистую простыню, а затем — в покрывало. Мать с соседкой отвезли покойного в морг. К вечеру мама купила немного лебеды и супом из нее мы помянули отца.

Детей, которые выжили, стали собирать в школы. Мы не учились, а только сидели в бомбоубежище, и нас чем могли подкармливали: давали соевое молоко, по 3—5 г сливочного масла, пару столовых ложек жидкой каши. Мы, дети, все съестное собирали в баночки и несли домой, поддержать взрослых. Племяннице Лиде было чуть легче, их в яслях железнодорожного института худо-бедно кормили, и ни один ребенок не умер. А вот няни от голода и холода умирали. Из школы нас сводили в баню, вымыли, пропарили одежду от вшей и обещали в скором времени эвакуировать из Ленинграда на восток, где нет войны.

21 июля

Нас троих: мать, племянницу Лиду и меня вывезли из Ленинграда, сначала поездом, потом машинами, баржами через Ладожское озеро и товарными вагонами в Сибирь. Бог нас спас, поезд фашисты не разбомбили. По дороге врачи спасали людям жизнь, постепенно выводили из состояния голода, так как есть мы не могли и начинали с чайной ложки кипяченого молока.

В начале августа нас привезли в колхоз "Красный труд" Кемеровской области. Местные жители плакали, увидев ленинградцев, до того все были худы и страшны. Наша семья попала к репрессированной польке из-под Риги — Котович Паулине Лаврентьевне. Добрая ее душа и ласковые руки вылечили нас (меня, кроме кашля и желудка, мучали нарывы, которые покрывали все тело).

За всю блокадную зиму мы плакали считанные разы: когда погиб брат Николай, ушел на фронт Илларион (погиб через 6 дней — 2 февраля 1942 года), умерла жена старшего брата Соня, когда не выдержал голода и хотел съесть хлеб отец, плакали в день его смерти, а последний раз — когда пережили обстрел рядом с нашим домом. Мы держались из последних сил, поддерживали друг друга и соседей по коммунальной квартире, а они — нас.

В 1944 году советские войска освободили мамин родной город Кобрин. Она по почте разыскала своего брата, священника Никольской церкви, и в 1945 году мы приехали в Белоруссию.

Январь 1997 года

— Казалось бы, — рассказывала Людмила Васильевна уже в кабинете редакции, — после всего пережитого жить мне спокойно... В 1955 году вышла замуж за школьного товарища Сергея Савицкого. Переехали в Минск. Когда мужу в 1962 году дали четырехкомнатную квартиру, мы с мамой плакали от радости: тепло, сухо и горячая вода круглые сутки. Подрастали сыновья, младший Василий и старший Николай. Все шло прекрасно, утверждает собеседница, пока последний не привез из того же Ленинграда жену. Увы, но отношения между невесткой и родителями сына мало-помалу разладились. Кто там прав, кто виноват, вряд ли сегодня разберешься, и цели такой перед автором не стоит. Факт остается фактом: совместное проживание стало не только невозможным, но и опасным. Было и рукоприкладство, заводились уголовные дела, невестка и ее муж предостерегались милицией о недопустимости противоправного поведения, ставились на профилактический учет, да толку никакого. Происходящее в квартире Людмила Васильевна характеризует коротко — ад. В чаду скандалов, ругани подрастают внуки Лена и Алеша. О сложившейся в семье ситуации знают практически все: прокуратура, милиция, суд, администрация района и даже руководство завода "БелВар", где Людмила Савицкая работала до выхода на пенсию.

Выход один — размен жилья и разъезд по своим углам. И вот здесь загвоздка. Квартира спланирована так, что все четыре комнаты смежные, а вход в ванну — из кухни. Кто ни придет по объявлению, посмотрит — и назад.

Вот и получается, что в блокадном Ленинграде она плакала, будучи ребенком, всего пять раз, а в "блокадной" квартире на склоне лет пять раз на дню. И если в те далекие годы была надежда на освобождение, то сегодня ее нет.

Конечно, если подойти с позиции права, то можно попытаться в порядке ст. 115 Жилищного кодекса через суд добиться выселения невестки и старшего сына без предоставления им другой жилой площади ввиду невозможности совместного проживания. Однако возникает много "но". Во-первых, успех не гарантирован. Во-вторых, процесс может затянуться на годы. В-третьих, внуки — их же не выкинуть на улицу и т.д. и т.п.

Неужели тупик? Не верю, отказываюсь верить. Возможно, какая-либо организация, будь то коммерческая или государственная, согласится купить злополучную квартиру (разумеется, при условии ее приватизации), предоставив жильцам двух- и однокомнатную. Разумеется, по деньгам фирма останется внакладе. А по имиджу и благородству? Согласитесь, две блокады за одну жизнь — это чересчур.