...Десять утра. Выхожу из метро на “Немиге” и взбираюсь по горке вверх, к Свято-Духову собору. На пятачке у храма - в самом центре Минска - кучкуются нищие. Они разбиты на парочки или троицы: старуха к старухе, калека к калеке, алкаш к алкашу, и все высматривают “инвесторов”. Пройти мимо них и ничего не подать довольно-таки сложно, уж очень цепко они останавливают: пронзительными окриками и острыми взглядами. “Подъезжать” к ним с расспросами даже немного боязно, так они озабочены и недоброжелательны.

Наконец высматриваю одинокую старушку. Одета она плохо — в старое пальто и ветхие зимние сапоги. Но бела лицом, что выгодно отличает ее от всех остальных нищих, у которых это место почернело то ли от пьянства, то ли от немытости, то ли от горя, а может, просто прокоптило солнце.

Петровна торчит тут только по утрам — ей достаточно насобирать тысяч 10—15 на хлеб с молоком, и она удаляется. На шее этой 80-летней старушки двое внуков десяти и одиннадцати лет. Их папа, сын Петровны, полгода назад отдал Богу душу, и с тех пор Петровна нищенствует. Ей стыдно, она робеет, но другого выхода нет:

“Пенсию я имею, — говорит бабушка, — 400 тысяч рублей. Попробуй-ка, проживи на нее с двумя короедами!”.

Петровну мне искренне жаль, но долго пообщаться мы не смогли, — она оказалась совсем бессодержательной собеседницей, все сводила к тому, какая она бедная и несчастная. Другое дело — Наташа. Ее я выбрала из толпы побирающихся потому, что она опрятна, молода и единственная улыбалась, к тому же за ручку Наташа держала девчушку лет шести с соломенными волосиками. Они, оказывается, вместе тут промышляют — мама и дочка.

Наташа на паперти свой человек: она всех знает и ее все знают. К тому же наблюдательна и от природы неплохой аналитик. Так что рассказала мне об обитателях “доходного места” ничуть не хуже, чем какой-нибудь управдом рассказал бы о жильцах своего подъезда.

Во-первых, далеко не все нищие — нищие. Вот хоть бы Агафья. Старухе 85 лет. Занимает самое выгодное место: вплотную к тротуару, поэтому подают ей ежеминутно. У нее 850 тысяч пенсии, дети, квартира, не бедствует, короче. А попробуй, сдвинь ее с этого места — вопить начнет, а то и клюкой огреть может. Если Агафье подают 100 рублей, она их рвет пополам, матерится, богохульствует и извергает проклятия. “Одна пенсионерка, — рассказывает Наталья, — дала Агафье слишком маленькую денежку. Та разоралась. Старушка подошла, открыла кошелек и показывает: ”Вот, видишь, у меня последние 5 тысяч. На, бери, только не проклинай".

Пока мы с Наташей разговариваем, к куче нищих подходит дама с сумкой и извлекает из нее поношенную обувь и тряпье — сарафанчики, кофты, юбки. Нищие сперва налетают, но потом, рассмотревшись, отворачиваются от барахла — не нравится. Агафья, не вставая, клюкой цепляет пару платьев и подтягивает к себе. Долго, тщательно рассматривает, прикладывает к своему старушечьему телу. Крутнув носом, сворачивает и запихивает в недра котомки. Кстати, эта ее котомка, предназначенная для продовольственных и промтоварных подаяний, полным-полнехонька. Там у Агафьи уже и обед, и ужин, и завтрак на следующий день, а она все сидит. Мало того, пристает к каждому (!) проходящему, дергает за полу, если он делает вид, что не услышал. По оценкам Натальи, Агафья имеет 150—200 тысяч в день. А недавно ей “обломилось” аж 100 баксов.

...Во-вторых, по словам Натальи, на паперти “работает” своеобразный кодекс чести, который базируется на двух китах: трезвость и чистота. В том, насколько специфичны эти понятия для нищих, я убедилась, понюхав воздух возле двух бомжей — чуть не задохнулась. Однако они все-таки считаются чистыми, потому что без вшей и венерических болезней. Совсем уж “конченых” отсюда выгоняют. Точно также и алкашей, которые просто хотят нализаться и приходят, чтобы “сшибить” на бутылку. Нет, алконавты тут, конечно, есть — вот хотя бы Маргарита и Миша, любовники, проживающие в подвале, — но они ведут себя тихо и не “выступают”, потому, наверно, и прижились.

Теоретически прийти на паперть и вытянуть руку может каждый. Но чтоб тебя не поперли, нужно иметь веские основания для побирушества, крайнюю степень истощения, например. Но все-таки новичку затесаться сюда сложно: общество давно сформировалось, устоялось и не хочет новых членов.

Сама Наталья пришла сюда после перелома, когда нога плохо срослась и пришлось бросить работу. Встала в сторонке, вместе с дочкой. От нищих оторвалась женщина, подошла, расспросила, что да как, привела на пятачок, подвинулась, дав место рядом. Когда ей подали 40 тысяч, двадцатку отстегнула Наташе. Однако не все тут такие сердобольные. Света (на вид лет 45—50) по прозвищу Гаврюша, наоборот, всех новеньких прогоняет. “Не понимает она, что только под себя грести — это скотство, — говорит Наташа. — Я вот совсем иных взглядов придерживаюсь. Если другому плохо, так помоги ж ему, будь человеком!”. На этой почве они с Гаврюшей частенько конфликтуют.

Кстати, о конфликтах. Восемьдесят процентов их разгорается тут из-за “перехватов”. То есть сидят рядышком две нищенки, одной подают, а другая — “цап” у нее из-под носа. Хорошо, если сразу денежку всунет в карман, а коли замешкается, то подруга начинает вырывать из рук. Так и тягают несчастную бумажку, пока не разорвут.

— Интересное у нас общество, — говорит Наталья. — Вон видишь, мужичок на костылях стоит, без ноги. У него дома жена беременная. Они здесь и познакомились, она тоже милостыню просила. Поженились. Тут же, в соборе, их и венчали.

Потом Наташа показывает Лешу, одного из парней-малолеток. Они время от времени совершают набеги на паперть, быстренько “настреливают” нужную сумму и убегают — тратить. Деньги у этих 12—17-летних пацанов идут на жвачки, сигареты и водку. “Еще нет и одиннадцати часов, — говорит Наташа, — а Леша уже подшофе. К вечеру он будет совсем хорош. Но к этому парню я еще терпимо отношусь, он по крайней мере на собранные деньги покупает одежду и обувь, хоть иногда. Остальные малолетки пропивают и прогуливают все подчистую”...

Легкие ли деньги на паперти? Да. Но это дурные доходы, шалые. Доставшиеся без всяких усилий, они не ценятся, а значит, не приносят ни радости, ни успокоения. Беззубой Агафье уж скоро в могилу, а она все не может насытиться. Малолетки спиваются, воруют и оседают по тюрьмам. Наташе здесь тоже тошно:

— На работу хочу, — говорит. — Таким дерьмом себя чувствую! Получается, приду, насобираю денег, чтоб покушать, и ухожу. Дома поем, а завтра снова на паперть. Замкнутый круг. А хочется работать, хоть маленькую пользу людям приносить, чтоб жить не только для своего брюха...

Ольга Языкович.