Вся жизнь — театр

Леонид Хейфец — бывший минчанин, почти сорок лет назад уехавший из Минска, — ныне известнейший не только в Москве и России, но и в Европе театральный режиссер. Всего на несколько дней он приехал в родной город и, конечно же, пришел в купаловский театр. Ведь именно с ним, по признанию самого режиссера, связаны его первые театральные впечатления. Насколько они были сильны, можно судить по тому, что закончив Белорусский политехнический институт, Хейфец поступает в студию при театре имени Я.Купалы и после ее окончания уезжает в Москву в ГИТИС. С тех пор творческие пути приводили его в Минск лишь однажды — в 1975 году в купаловском поставил “Грозу” Островского. И не скрывает желания снова сотрудничать с родным театром, несмотря на свою постоянную занятость.

Лет десять назад завзятые театралы из Минска не пропускали ни одной московской премьеры. Сегодня практически никто из них не отважится на такую поездку. Чем сегодня живет Москва театральная?

— Смею утверждать, что Москва сейчас — один из интереснейших театральных городов мира. Когда я первый раз был в Америке, ахнул, узнав, что в Нью-Йорке около двухсот театров. Сегодня и в Москве уже больше двухсот театров, в числе которых — и малые сцены, подвалы, чердаки, даже буфеты. Один из самых ярких спектаклей России, а может и Европы, поставлен в буфете вахтанговского театра — “Без вины виноватые” режиссера Петра Фоменко. Проникновение театра в самые разные пространства — это тенденция.

— Московская?

— Это происходит не только в Москве, но и во всем мире. Почему? Можно долго рассуждать об этом. Видимо, жизнь так изменчива и динамична, что театры устремляются за ней. Лишь бы, во-первых, открыть какие-то новые возможности. Во-вторых, бороться за зрителя и... со зрителем. Сейчас один из самых ярких московских спектаклей студии Фоменко показывают в узеньком коридорчике — там умещается максимум человек двадцать пять.

В Париже я увидел прелестный спектакль ... в оркестровой яме. Хотя перед началом испытывал большое раздражение, все воспринималось как пижонство: сначала ведут по театральным подвалам, потом по каким-то железным лестницам. В результате привели в оркестровую яму, посадили за пюпитр, на котором стоят ноты “Травиаты”. Зрители — сорок человек “оркестрантов”. Из ямы, наконец, заметили трех актеров, сидящих на сцене... Но потом начался спектакль — и такой замечательный, живой, импровизационный, что я пошел на него второй раз. Действующие лица — дирижер, режиссер, примадонна, приехавшая из “Метрополитен-опера” и певица. Главное действие происходило за дирижерским пультом, причем дирижер постоянно обращался к зрителям-оркестрантам...

— Честно говоря, представить две сотни театров в Москве как-то сложно. Куда привычнее джентльменский набор командировочного театрала: МХАТ, вахтанговский, Малый, “Современник”, театр Маяковского...

— Всю театральную жизнь Москвы охватить, наверное, невозможно. Там все бурлит, взрывается, сталкивается. Театры движутся, слава Богу, по разным направлениям. Есть такие, что вам не понравятся.

— Но они есть и действуют.

Зато, если вы приезжаете в Москву, то можете купить билет и пойти, к примеру, к Анатолию Васильеву на спектакль “Плач Иеремии”. И окажетесь свидетелем зрелища, какого не увидишь нигде в мире. Это не драматический спектакль в полном смысле этого слова. Скорее поиск выдающегося философа, человека, отказавшегося от стандартного пути. Два часа группа молодых людей на сцене будет только петь, в спектакле нет прозы, только церковный хорал, библейский плач. Но каждое мгновение на сцене все меняется — свет, атмосфера, тональность. Спектакль завораживает. Это, конечно, э-л-и-т-а-р-н-о-е искусство.

Театр на Малой Бронной уже два года возглавляет молодой режиссер Сергей Женовач. И полтора года ставит “Идиота”, репетируя по восемнадцать часов в сутки. Ставит не инсценировку, а весь роман. Такой спектакль будет идти три вечера. Конечно, театру сейчас живется трудно. Женовач как бы олицетворяет сопротивление мощнейшему зрительскому желанию во что бы то ни стало развеселиться. Конечно, три вечера подряд рассчитывать на аншлаги нереально.

— Но ведь есть постановки, имеющие шумный успех...

— Один из самых ярких, броских, аншлаговых режиссеров — Леонид Трушкин и его антреприза — “Театр имени Антона Чехова”. Трушкин тоже работает по восемнадцать часов. Здесь за два месяца до премьеры начинается рекламная кампания, и билеты на спектакль стоят 50—70 долларов. В этом театре уже распределение ролей обеспечивает зрительский успех. Коммерческий театр сейчас идет на все. Втягивает в свою орбиту даже звезд шоу-бизнеса. На последних его афишах аршинными буквами значится Анжелика Варум.

— Последнее время общим местом стали разговоры о нищенском положении нашей культуры. Похоже, московским театрам нищета не знакома...

— Впервые в жизни я ставил оперу. В январе этого года прошла премьера “Бала-маскарада” в Красноярском театре. Ко дню премьеры актеры не получали зарплату с августа. В театре там действует система взаимозачета — артисты имеют возможность пообедать в буфете в счет будущей зарплаты или получить продукты. А ведь многие из них — народные артисты России, однокурсники Дмитрия Хворостовского.

— Вы сейчас немало ставите, преподаете за рубежом. Как воспринимают русский театр там?

— В апреле я выпустил “Вишневый сад” в Варшавском драматическом театре. Его же начну репетировать в другой стране. Русский театр всегда занимался исследованием жизни. К примеру, сейчас я понимаю, что так, как начинал “Вишневый сад” в апреле, ставить уже нельзя. А ведь прошло всего несколько месяцев. Жизнь решительно вмешивается в творческие замыслы.

После Авиньонского театрального фестиваля крупнейшая французская газета “Монд” писала, что кроме русского театра ни одна труппа мира не предложила такой уровень внутреннего напряжения. В мире не создано ничего, подобного русской театральной школе. И с этим надо считаться.

Надежда Белохвостик.