Исполняется сто лет со дня рождения выдающегося белорусского актера Глеба Глебова

Попробуйте спорить с киношниками, которые вваливаются к вам без приглашения. А Глеб Павлович был к тому же человеком скромным. Раз приехали - располагайтесь. Гости принялись осваивать дачу. А хозяин устроился в плетеном кресле, усадив на колени девчурку. Та немного дичилась и пристально следила, чтоб чужаки не вторглись в клубничные грядки: там из-под зеленых ладоней листвы светились влажным рубином спелые ягоды. Послышался голос, похожий на какое-то странное воркованье. Это, раскрыв том Пушкина, артист Глебов сказывал сказку, словно тут же ее сочиняя. Вроде бы давно знаю ее наизусть, но и сам заслушался вместе с девчуркой, которая поглядывала на рассказчика, завораживающего ее переливами голоса.

Происходило все это, считай, лет тридцать тому назад. Снимался документальный киноочерк о выдающемся мастере сцены народном артисте СССР Глебе Глебове. Казалось, он неохотно шел навстречу киношникам. Терпел: не прогонять же! Имя этого кудесника сцены выводилось крупными буквами на театральных афишах. Его актерское своеобразие разбиралось в театроведческих книгах. Его личность много значила для того, что понимается как "душа города". Я слышал, как в сентябре сорок четвертого минчане, узнав о возвращении из эвакуации Первого БДТ (тогдашнее название Купаловского театра), первым называли его имя: "А Глебов... Глеб Глебов приехал?" Звучало это вроде как "раз он с нами, значит, скоро победа". Да, Глебов был из той плеяды служителей Мельпомены, которых мы ощущаем сроднившимися с нами.

По правде сказать, нас озадачивают некоторые наши театральные впечатления. Оказывается, иные свои поступки или душевные порывы незаметно для себя мы выверяем по взволновавшему нас спектаклю. Скажем, тому, где Глебов являл нам небезызвестного Тулягу, запуганного, избравшего своей специальностью палеонтологию, науку вроде нейтральную. Это значит, что ученому, занятому ею, ничто не угрожает. Как бы не так! Уж больно смахиваете вы, гражданин Туляга, на одного деникинского полковника...

Какое же перед нами напуганное существо. У нас вызывают смех эти постоянно вопрошающие глаза, эта семенящая поступь, эти руки, готовые всякий миг вскинуться в ужасе перед упреком или подозрением. Комедийный персонаж! Почему же мы смеемся над ним с какой-то серьезной заинтересованностью? Наша странная сопричастность к неотвязному страху, которым охвачен Туляга, подсказывает догадку о природе этого явления. Да, представление о заведомой враждебности к человеку со всех сторон, которое въелось в Тулягу, актер превращал в художественную энергию, и она-то неким чудом будоражила публику, задевала за живое. Да, я смеялся над этим трусом, которого может испугать и собственная тень, но проникало в мой смех и понимание, сочувствие, сопереживание. Я догадывался, что случаются обстоятельства, способные обнаружить в нас потребность защищаться. Вот и Туляга - художественный образ, доведенный почти до причудливого шаржа на человека-труса, и фигуральный сигнал тревоги: защищаясь, знай меру, помни о чести!

Беседуя об этом с Глебом Павловичем, я вдруг бесцеремонно спросил, в чем же суть такого предостерегающего актерства. Ответ походил на стихи. Мне разрешено было записать это: "Чтоб накормить живот, не сделались, однако, осел - слугой осла, рабыней пса - собака. Поработить подобного себе лишь человек и посчитал за благо". Актер силится (Глебов выделил интонацией именно это слово) внушить зрителю, что такое благо по меньшей мере глупо и не достойно человека, будь он хоть властелин, хоть прислужник. Да, видно, знал толк этот незаурядный артист и в психологии, и в философии театрального творчества. Его персонаж мог предстать перед нами то спиралью изогнувшим спину, то гордо вознесшим голову, то чванливым "важным лицом", то безвредным чудаком, то удалым рубахой-парнем... Разные обличья - и все художественно достоверны.

Еще раз убедился в этом я в тот день, когда у Глебова на даче шли съемки. Киношники перестраивали аппаратуру, тем временем девчурка шепталась с добрым сказочником. Тот потрепал ее по щеке, молвил что-то вроде "ох и востроглазая ты у меня" и направился к клубничной грядке. Едва начал срывать спелые ягоды, как кто-то из нас в шутку выкрикнул:

- Товарищ Туляга! Что это вы там делаете?

Словно со сцены театра сюда перенесся спектакль "Кто смеется последним" К.Крапивы. Словно сам Туляга собственной персоной предстал перед нами. Приподнявшись, вдруг втянул голову в шею, вздрогнул всем телом и даже сгорбился. Глаза забегали, в них появилась какая-то искательность. Переходя с шепота на скороговорку, этот Туляга захлебывался оправданиями. "Это ж не соседская, поверьте... я до чужого не охоч... сам сажал, сам поливал, сам полол... За что ж вы обижаете меня подозрением... спросите вон ту малышку, она востроглазая, от нее ничего не скроешь... Зоинька, ну хоть ты подтверди: это же наша клубника..."

Мы покатывались со смеху, дивясь чудесному дару перевоплощения, с которым была проделана блистательная импровизация. И хлопали в ладоши, покоренные таким чудом. Хлопала в ладоши и малышка. А смеялась она с каким-то "пониманием", недоступным нам. Ведь играл-то роль ее дедушка. Да, то была внучка Глебова. Вы, верно, знаете ее по Купаловскому театру. Она там, можно сказать, примадонна - заслуженная артистка Беларуси Зоя Белохвостик. В своем роде хранительница того глебовского начала, что крепко впаяно в белорусское актерское искусство.

На снимке: перед спектаклем.

Борис Бурьян. (Фото из семейного архива).