Имя 53-летнего историка Вольфганга Энгельса немецкому поколению 60-х годов более чем известно. В самый напряженный период "холодной войны" он совершил то, о чем потом долго вещали западные средства массовой информации, а именно: побег из Восточного Берлина в Западный.

Вольфганг Энгельс был не первым перебежчиком, но среди них его помнят как самого молодого. С ним беседует наш корреспондент.

— Вольфганг, судя по вашему возрасту, тот свой поступок вы совершили, можно сказать, по молодости?

— Мне исполнилось тогда 19 лет. Сказать "по молодости" было бы неправильно, ибо все перемены в обществе, происходившие после второй мировой войны, свершались на моих глазах. Моя мать — коммунистка, дому уделяла не очень много внимания. Отчиму (он тоже был членом СЕПГ) я оказался вообще не нужен. Мои взгляды формировались не в семье.

В школах детей учили тому, что все, кто живет западнее нас, — враги. Запрещали въезд в другие страны. Читать можно было только те книги, которые разрешало правительство, а о своих политических взглядах вслух вообще никто не говорил. Но мы знали, как жили западные немцы: западногерманское TV, вещавшее из другой части Берлина, было нам доступно.

— Как вы решились на побег?

— Мысль об этом у меня созрела случайно. В то время я работал на гражданской должности водителя командира одной из берлинских воинских частей Национальной народной армии ГДР.

Однажды с друзьями гулял по городу недалеко от Берлинской стены. Солдаты, охранявшие границу, приказали нам остановиться, но я успел ускользнуть от них. Моих друзей арестовали. Позже им предъявили обвинение в попытке побега в западную часть города.

Две недели спустя решился бежать. 17 апреля 1963 года вечером после работы я не сразу, как обычно, начал собираться домой. Подождал, пока все уйдут. Вернулся в автопарк. там стояли совершенно новые советские БТРы, выкрашенные и отлаженные для первомайского парада. Один из них я и выбрал в качестве тарана Берлинской стены...

Наша воинская часть в то время забора как такового не имела: казармы и штабные здания были огорожены обычными столбами с натянутой между ними цепью. Разорвать ее "грудью" машины труда не составляло, что я и сделал. А вот караульный солдат, увидев это, опешил... У меня было в запасе всего лишь с десяток минут, чтобы проехать по городу к пограничному переходу. В то время на улицах Берлина военные машины появлялись очень часто — шла подготовка к параду, потому полиция меня ни разу не остановила. На огромной скорости влетел на широкий перекресток некогда единого Берлина, разделенного бетонной стеной. По обе стороны мощных ворот, затянутых колючей проволокой, стояли полуметровые бетонные плиты, недалеко — по одному охранному пункту с солдатами ННА ГДР и западноберлинскими полицейскими.

Сообразив, что ворота с плитами протаранить не смогу, уже на ходу свернул в сторону самой стены в надежде, что ее-то пробью. Так оно и случилось. Но машина все-таки застряла, причем ее передняя часть находилась в западной, а задняя, в том числе и двери, осталась в восточной части города. Я вскочил на БТР, стал на колючую проволоку. В это время один из солдат открыл по мне стрельбу из автомата, ранив меня в спину. Из последних сил я перелез через проволочную изгородь на стене с восточной стороны (такая же была и с западной). Прежде чем достиг верхней части забора, меня еще раз ранили в руку...

В таком состоянии упал на верхнюю площадку стены. Беспорядочная стрельба мне вреда уже принести не могла, а вот один из полицейских в западной части Берлина был непонятным образом ранен. Началась перестрелка...

— Вас не пытались солдаты снять с забора?

— Нет. Так я лежал до тех пор, пока завсегдатаи небольшого ресторанчика на углу перекрестка с западной стороны не сняли меня и не отправили в госпиталь. Они были очень удивлены происшедшим...

В госпитале находился три недели. Раны заживали. Я готовился начать новую жизнь...

— А ваши родители? Неужели вы не искали с ними контакта?

— Я уже говорил, что отчим и мать были коммунистами, членами СЕПГ. Никаких репрессий к ним со стороны партии не последовало, мы просто отреклись друг от друга...

— Правительство ГДР никак не отреагировало на ваш побег?

— Очень даже. Меня назвали врагом, а мой побег — "огромным грязным пятном на лице ГДР". Я был не первым беглецом, но единственным, кто совершил побег на военной машине. Кстати, после этого случая вдоль Берлинской стены с восточной стороны вырыли еще и ров.

— Какими были для вас последующие тридцать лет?

— Не столь радужными, как я ожидал, но достаточно жизненными. Получил образование в геттингенском университете, стал учителем-историком. С 1988 года работаю еще и сотрудником мемориала Берген-Бельзен, некогда концлагеря для советских военнопленных, где захоронено более 50 тысяч советских солдат. Сейчас помогаю людям, приезжающим туда, разыскать имена своих родственников или знакомых...

Однако ни разу до 1990 года не выезжал за пределы ФРГ. Местные спецслужбы меня еще в 1963 году предупредили о существующей опасности...

— Вашей жизни действительно угрожала опасность?

— После объединения ФРГ и ГДР в 1990 году я снова побывал в Восточном Берлине. Мне удалось найти в хранилищах "штази" (восточногерманская разведка. — Прим. авт.) документы, касающиеся меня. Узнал, что до 1983 года за мной велась слежка, чтобы при удобном случае выкрасть, перевезти в ГДР и судить. Как выяснилось, меня не зря предупреждали... О том, что произошло более тридцати лет назад, я сегодня не жалею.