Для спасенных он святее всех святых. Для тех, кому сама мысль о манипуляциях с богом данной плотью кощунственна, он, наверное, воплощение греха. Мы беседуем с заведующим отделением трансплантации почки 4-й клинической больницы г. Минска Геннадием Тихоновичем Козловым.

С вопроса о нравственном аспекте трансплантации органов и начался наш разговор.

— Этическая проблема в трансплантологии есть, и она не надумана, — сказал мой собеседник, но я врач, моя задача — спасти человеку жизнь всеми доступными мне средствами.

— Даже если жизнь одного человека спасают, забирая жизнь у другого?

— Это абсолютно исключено. Почка — не кусок колбасы, который везде и всегда пригодится. Взятый орган приживается не у любого человека, он подбирается по иммунологическим и многим другим характеристикам. Чтобы получить оптимальную совместимость пересаживаемого органа с пациентом, нужно, как говорится, иметь под рукой тысяч пять вариантов.

— А не может ли случиться так, что орган изымут у обреченного, но еще сохраняющего шансы на жизнь?

— Я не допускаю даже такой мысли. Разрешение на изъятие органов — не наша компетенция, а служб реанимации. Но принципиально это ничего не меняет. В республике определены базовые больницы с крупными неврологической и нейрохирургической службами, которые правомочны констатировать безусловную смерть мозга и принимать решение о возможности донорства. Заключение дается при обязательном присутствии трех врачей больницы, представителя администрации и судебно-медицинского эксперта. Скажите, как в таких условиях можно допустить ошибку, а тем более пойти на злоупотребление? Да и зачем?

— Не хотите ли вы этим сказать, что потребности в «запасных частях» для человека полностью удовлетворены и спроса на них нет?

— Я хочу лишь сказать, что в прошлом году в нашей республике погибли 3200 человек, которые могли стать донорами почки, а стали ими всего 22. Почка жизнеспособна, если взята у донора не позже часа после остановки его сердца. Обработанная специальными растворами, она пригодна для пересадки, скажем, в течение суток. Для операции мы можем больного взять из палаты, вызвать из дома. Выполнить тайно весь комплекс работ по изъятию и пересадке органа ни одна мафиозная организация не в силах.

— А я вот как-то слышал, что из Беларуси почки сотнями уходят на Запад...

— Такое может сказать или шизофреник, или совершенно не сведущий в медицинской практике человек. Я могу только догадываться об истоках подобных разглагольствований. Сейчас в Европе начало активно работать объединение «Евротрансплант», которое распространяет влияние на 95 миллионов граждан ряда европейских стран. В городе Лейдене находятся данные на всех граждан, нуждающихся в трансплантации. Сюда же поступают сведения о появившихся донорах. Такая система позволяет найти если не оптимальный, то вполне приемлемый вариант трансплантации. И говорить здесь нужно не о всесильной мафии, а об умелой постановке дела.

В свое время мы тоже пытались создать подобную систему в рамках стран СЭВ. Мы, кстати, пересаживали почки, поступавшие из Берлина, Швеции, Москвы, но... О былом приходится только сожалеть. Мы сожалеем, больные страдают, мертвые молчат — им не больно, больно живым.

Американцы законодательную проблему трансплантации решали 20 лет, до 1984 года. Но там президент Рейган обращался к нации с просьбой всячески помогать службе трансплантации. В 1995 году в США пересажено около 10 тысяч почек. Совсем недавно 77-летний американец отдал одну почку своей жене — результат операции удовлетворительный. Вот такое теперь отношение в развитых странах к пересадке органов. А у нас? Для нашей работы в республике нет правовой основы. В Беларуси перестали работать советские законы, в том числе и о трансплантации. Три года назад мы подготовили свой закон. Верховным Советом он был принят, теперь направлен на подпись Президенту.

— Очевидно, с каждым годом вы спасаете все больше людей?

— В прошлом году сделали 33 пересадки. Много это или мало? Много — потому что 33 человека остались жить, 26 из них ушли домой, что называется, на своих ногах, т.е. эти люди и в медицинском, и в социальном плане вполне реабилитированы. А до операции они 2—3 раза в неделю на 3—4 часа подключались к аппарату, выполняющему функцию почек. И в то же время это мало — потому что мы можем сделать значительно больше операций. Всего в Беларуси в трансплантации почек ежегодно нуждаются до 150 больных. Кстати, за рубежом операция эта обходится примерно в 40 тысяч долларов — это с лечением на первом году.

— А у нас?

— У нас болезнь не может стоить дешевле. Однако в силу сложившихся условий мы укладываемся где-то в 15 тысяч долларов. Эта сумма определяется отнюдь не зарплатой врачей, а стоимостью лекарств. Например, 50-граммовый флакончик швейцарского сандимуна стоит 220 долларов. Человеку, которому я вчера сделал операцию, чтобы избежать отторжения почки в самые опасные первые три месяца, нужно 10 флакончиков.

— Не у каждого государства найдутся такие средства. Может, вашу службу лучше перевести на коммерческие рельсы?

— Ни в коем случае. Никакой торговли, никакого рынка в медицине я не приемлю.

— Но как же быть? Где выход из экономического тупика? Может, в экспорте вашего опыта, знаний, технологии?

— Этот вопрос не совсем медицинский. Хотя... Люди с «чужой», пересаженной нами почкой живут в России, на Украине, в Молдове, Прибалтике, Израиле, США... 20 лет работы и 650 сделанных нами трансплантаций — это серьезный материал, который есть не в каждом центре.

— Извините, Геннадий Тихонович, но сейчас многие из тех, кто «с уровнем», покидают страны СНГ.

— Знаете, я все-таки человек иной формации, и моя Родина здесь. Здесь мое дело, которое я принял из рук талантливейшего врача и организатора, бывшего министра здравоохранения республики Николая Евсеевича Савченко. Именно он создал в Белоруссии службу искусственной почки, которая сейчас работает во всех областных и некоторых межрайонных клинических центрах. Это уже достояние республики.